Двадцатый век

Помнитека еще в конце ХХ века нам говорили, что жизнь в 21 м веке сильно изменится. Ну вот прошло уже четверть от века двадцать первого.
Подскажите где продаются билеты на другие планеты?. А летающие авто где купить?

А мне бы в двадцатый век —
Забыться в семидесятых…
Туда, где брала разбег;
Где мама и папа с братом…

Где юности паруса,
В рассветных лучах над Волгой;
Туда, где твои глаза…
Вернуться бы… ненадолго…

Возможно, что я теперь
Пошла бы другой дорогой:
Попроще и без потерь…
Но я без претензий к Богу.
… показать весь текст …

Я на мир взираю из-под столика,
Век двадцатый — век необычайный.
Чем столетье интересней для историка,
Тем для современника печальней!

На плечах у меня красовались погоны с двумя генеральскими звёздами, а за мной катилась целая дивизия. Не все на колёсах, разумеется, но тем не менее колёс было немало: двенадцать лёгких танков, столько же самоходных противотанковых орудий, а бронетранспортеров, джипов и грузовиков не сосчитать…
Боже, да если бы так я вступал в Ремаген! Но мы направлялись всего-навсего в Новый Орлеан;позиции, которые нам предстояло атаковать, представляли собой всего-навсего наспех воздвигнутые баррикады…

Солнце стояло высоко, жара не спадала. Дети поменьше еще спали в тени манговых деревьев. Старшие пасли буйволов: одни восседали на них верхом, другие одновременно удили рыбу в болотистых рукавах реки. Все пели. Их тонкие голоса пронзительно звучали в неподвижном, раскаленном воздухе.
Мать подстригала банановые деревья. Капрал, двигаясь следом за ней, ставил к ним подпорки и поливал.
-На равнине бананы и так девать некуда, -с издевкой заметил мсье Жо. -Ими кормят свиней.
-Пусть делает, что хоч…
… показать весь текст …

Мне хочется вновь испытать «этот восхитительный порыв восторга», который толкает навстречу риску и опасности и позволяет глядеть в лицо смерти и смеяться над ней. Я не питаю любви к смерти, хотя и не думаю, чтобы она меня пугала. Я не верю в отрицание жизни или в отречении от нее. Я всегда любил жизнь, и она все еще влечет меня к себе. Я стараюсь по-своему пользоваться ею, хотя вокруг меня выросло множество незримых барьеров. Но это же самое стремление побуждает меня играть с жизнью, пытаться заглянуть за край ее, не быть ее рабом, чтобы мы могли больше ценить друг друга.

Двадцатый век внутри не умирает,
Пока Освенцим снегом засыпает,
На Соловках акация болит…
А то, что сын не пишет, не звонит,
Пока я рвусь к нему,
Теряя силы —
Мне
выносимо.